– Простите, у него только что кончилась корь.
Джун вздохнула.
– Много времени прошло с тех пор, как я болела корью. Отлично помню, как болел Джон. Я тогда привезла ему книжки с приключениями, – она вдруг взглянула на Флер. – Вам его жена нравится? По-моему, глупо так рано жениться. Я все говорю Харолду, чтоб не женился, – с браком кончается все интересное. – Ее бегающий взгляд добавил: «Или начинается, а я этого не испытала». И вдруг она протянула Флер обе руки.
– Ну, приходите. Не знаю, понравятся ли ему ваши волосы!
Флер улыбнулась.
– Боюсь, что не смогу их отрастить для его удовольствия. А вот и папа идет! – Она видела, как Сомс прошел мимо окна.
– Без большой нужды я бы не стала с ним встречаться, – сказала Джун.
– Думаю, что это и его позиция. Если вы просто выйдете, он не обратит внимания.
– О! – сказала Джун и вышла.
Флер из окна смотрела, как она удаляется, словно ей некогда касаться земли.
Через минуту вошел Сомс.
– Что здесь понадобилось этой женщине? – спросил он. – Она как буревестник.
– Ничего особенного, милый. У нее новый художник, которого она пытается рекламировать.
– Опять какой-нибудь «несчастненький». Всю жизнь она ими славилась, с тех самых пор... – Он запнулся, чуть не произнеся имя Босини. – Только тогда и ходит, когда ей что-нибудь нужно. А что получила?
– Не больше, чем я, милый.
Сомс замолчал, смутно сознавая, что и сам не без греха. И правда, к чему куда-нибудь ходить, если не затем, чтобы получить что-нибудь? Это один из основных жизненных принципов.
– Я ходил взглянуть на эту картину Морланда, – сказал он, – несомненно оригинал... Я, собственно, купил ее, – и он погрузился в задумчивость...
Узнав от Майкла, что у маркиза Шропшир продается Морланд, он сразу же сказал:
– А я и не собирался его покупать.
– Я так понял, сэр. Вы на днях что-то об этом говорили. Белый пони.
– Ну конечно, – сказал Сомс. – Сколько он за него просит?
– Кажется, рыночную цену.
– Такой не существует. Оригинал?
– Он говорит, что картина никогда не переходила из рук в руки.
Сомс задумался вслух: – Маркиз Шропшир, кажется, дед той рыжей особы?
– Да, но совсем ручной. Он говорил, что хотел бы показать его вам.
– Верю, – сказал Сомс и замолк...
– Где этот Морланд? – спросил он через несколько дней.
– В доме маркиза, сэр, на Керзон-стрит.
– О! А! Ну что ж, надо посмотреть.
После завтрака на Грин-стрит, где он жил до сих пор, Сомс прошел на Керзон-стрит и дал лакею карточку, на которой написал карандашом: «Мой зять Майкл Монт говорил, что вы хотели показать мне вашего Морланда».
Лакей вернулся и распахнул одну из дверей со словами:
– Пожалуйте сюда, сэр. Морланд висит над буфетом.
В громадной столовой, где даже громоздкая мебель казалась маленькой, Морланд совсем пропадал между двумя натюрмортами голландского происхождения и соответствующих размеров. Композиция картины была проста – белая лошадь в конюшне, голубь подбирает зерно, мальчик ест яблоко, сидя на опрокинутой корзине. С первого же взгляда Сомс убедился, что перед ним оригинал и даже не реставрированный – общий тон был достаточно темный. Сомс стоял спиной к свету и внимательно разглядывал картину, На Морланда сейчас не такой большой спрос, как раньше; с другой стороны, картины его своеобразны и удобного размера. Если в галерее не так много места и хочется, чтоб этот период был представлен, Морланд, пожалуй, выгоднее всего после Констэбля – хорошего Крома-старшего дьявольски трудно найти. А Морланд – всегда Морланд, как Милле – всегда Милле, и ничем иным не станет. Как все коллекционеры периода экспериментов, Сомс снова и снова убеждался, что покупать следует не только то, что сейчас ценно, но то, что останется ценным. Те из современных художников, думал он, которые пишут современные вещи, будут похоронены и забыты еще раньше, чем сам он сойдет в могилу; да и не мог он найти в них ничего хорошего, сколько ни старался. Те из современных художников, которые пишут старомодные вещи а к ним принадлежит большая часть академиков, – те, конечно, осмотрительнее; но кто скажет, сохранятся ли их имена? Нет. Безопасно одно покупать мертвых, и притом таких мертвых, которым суждено жить. А так как Сомс не был одинок в своих выводах, то тем самым большинству из живых художников была обеспечена безвременная кончина. И действительно, они уже поговаривали о том, что картин сейчас не продать ни за какие деньги.
Он разглядывал картину, сложив пальцы наподобие трубки, когда послышался легкий шум; и, обернувшись, он увидел низенького старика в диагоналевом костюме, который точно так же разглядывал его самого.