Он сердце у нее внезапно прострелилИ пламень внутрь ее неистовый вселил.Она уж хочет знать о всей его судьбине,И хочет обо всем уведать наеди́не;Рукою за руку она его взялаИ в особливую комна́тку повела,Потом, когда она от всех с ним отлучилась,Рекла: «Я в свете сем довольно научиласьПрямые вещи все от ложных отличать,Итак, не должен ты пред мною умолчать,Скажи мне истину, кто есть ты и отколе?»Елеся тут уже не стал таиться боле.«О мать! — он возопил. — Хоть я без бороды,Внемли, я житель есмь Ямския слободы;Пять лет, как я сию уж должность отправляю,Пять лет, как я кнутом лошадок погоняю;Езжал на резвых я, езжал на усталы́х,Езжал на смирных я, езжал на удалых;И словом, для меня саврасая, гнедая,Булана, рыжая, игреня, вороная, —На всех сих для меня равнехонька езда,Лишь был бы только кнут, была бы лишь узда!Я в Питере живу без собственна подворья,А в Питер перешел я жить из Зимогорья[31],Откуда выгнан я на станцию стоять,Затем что за себя не мог я там нанятьДругого ямщика… Но ты услышишь вскореО преужаснейшей и кроволитной ссоре,Которая была с валдайцами у нас.Прости ты сим слезам, лиющимся из глаз;Я ими то тебе довольно возвещаю,Какую и теперь я жалость ощущаю,Когда несчастие мое воспомяну:Я мать тут потерял, и брата, и жену.Уже мы под ячмень всю пашню запахали,По сих трудах весь скот и мы все отдыхали,Уж хлеб на полвершка посеянный возрос,Настало время нам идти на сенокос,А наши пажити, как всем сие известно,Сошлись с валдайскими задами очень тесно;Их некому развесть, опричь межевщика:Снимала с них траву сильнейшая рука;Итак, они у нас всегда бывали в споре, —Вот вся вина была к ужасной нашей ссоре!Уже настал тот день, пошли мы на лугаИ взяли молока, яиц и творога,Обременилися со квасом бураками,Блинами, ситными, вином, крупениками;С снарядом таковым лишь мы явились в луг,Узрели пред собой напасть свою мы вдруг:Стоят с оружием там гордые валдайцы.Мы дрогнули и все побегли, яко зайцы,Бежим и ищем им подобного ружья —Жердей, тычин, шестов, осколков и дубья;Друг друга тут мы взять шесты предускоряем,Друг друга тут мы все ко брани предваряем.Начальник нашея Ямския слободы,Предвидя из сего ужасные беды,Садится на коня и нас всех собирает;Лишь со́брал, взял перо, бумагу им марает:Хоть не был он француз и не был также грек,Он русский был, но был приказный человек,И был коришневым одеян он мундиром.Не дай бог быть писцу военным командиром!Он, вынувши перо, и пишет имена,Тогда как нашу боль уж чувствует спинаОт нападения к нам каменного града.И можно ль, чтоб была при писаре Паллада?Он пишет имена, а нас валдайцы бьют,Старухи по избам на небо вопиют,Робята малые, все девки, бабы, курыЗабились под печи и спрятались в конуры.Мы видим, что не быть письму его конца,Не стали слушаться мы более писца.Как вихри ото всех сторон мы закрутилисьИ, сжавшись кучею, ко брани устремились!Плетни ни от воды, не могут нас сдержать,Валдайцам лишь одно спасение — бежать.Однако против нас стоят они упорноИ действуют своим дреколием проворно.Не можем разорвать мы их порядка связь:Летят со обои́х сторон каменья, грязь,Неистовых людей военные снаряды;Мараем и разим друг друга без пощады.Но наши так стоят, как твердая стена;