холодные пальцы Игната вокруг бутыли с зажигательной смесью, дохнул запахом прогорклости и тлена, шепнул: – Со мной ты, чертенок?
Игнат сглотнул. Глянул помутневшим взглядом на близлежащие дома. Не выскочит ли с обрезом дядька Егор? Не поднимутся ли мужики с вилами? Женщины с факелами? Не пойдут ли мстить за Касьяна, за убитую женщину, за сбежавшего мальчика?
Пустыми и черными стояли избы. Горела солома, трескался шифер, занимались на окнах ставни. Никто не вышел.
«Может, солоньцы давно проделали подземные ходы из своих подвалов? – подумал Игнат. – Может, спасаются там? Или послали кого-то на подмогу… Да только успеют ли?»
И, отзываясь на его мысли, издалека донесся протяжный и надрывный бабий вой.
– За свою жизнь другой расплатись, – произнес черт и поджег тряпицу. – Будут у тебя другие бабы. Не Марьяна, так Ульяна. Навья сила будет. Теперь кидай! Да поскорее. Ну? Справа или слева?
Игнат мельком глянул из-под спутанных волос. Справа, за пустующим домом, стояла жилая изба бабки Агафьи. Слева, за горящей избой тетки Рады, – изба Марьяны.
Он провел языком в высохшем рту и почувствовал привкус желчи и гари.
– Не… слева, – вытолкнул он.
– Люди? – догадался черт и засмеялся. И вместе с ним засмеялась навь – жутко, раскатисто, так глиняные комья скатываются на дно погребальной ямы. – Не жалей! Жги!
– Не жалей… жги! – повторили эхом серые тени.
– Будь по-твоему, – сказал Игнат и бросил.
Лисий хвост пламени взметнулся над головой. Но не долетел, упал за забор и лопнул, обдав перекошенные доски огнем и осколками.
– Эх ты! – презрительно прошипел черт. – Ничего доверить нельзя!
Поджег новый снаряд и, размахнувшись, кинул на крышу Марьяниной избы. Игнат невольно охнул и почувствовал, как подкосились его колени. В груди стало горячо-горячо, будто сердце, все это время дремавшее под толщей льда и пепла, раздулось и взломало хрупкую броню. И потекла по жилам горячая кровь, застучало в висках: «Вот и все… вот и все…» И от забора до дома потекла по прелой соломе огненная река. А наверху, на крыше, начал разворачиваться алый штандарт. И теперь деревня горела с двух сторон.
– Чертом… стать не страшно, – ласково, по-отечески проговорил одноглазый. – Огонь очищающий… он выгложет тебя изнутри… и не будет ни страха… ни боли… ни холода… ни ненависти… ни смерти… ни светлых снов… ни тягостных дум… а только одна пустая утроба… И легкость будет такая… и такой покой! Чуешь?
– Теперь почуял, – глухо сказал Игнат и протянул руку. – А ну-ка, дай еще!
И сам поджег промасленный хвост бутыли. Размахнулся – на этот раз попал. Да нужды в этом особо не было: огонь перекинулся с соседних домов, и Марьянина изба окрасилась в уголь и медь, а ревущий ветер все раздувал и раздувал пламя. И стоял над крышами вой – не то людской, не то животный, не то вой самой стихии. Все смешалось в голове у Игната. Он рухнул на колени в грязь, уронил лохматую голову на грудь и затрясся от смеха. И смеялся долго, икая, смахивая слезы, и сквозь них глядел, как огонь вылизывает срубы, плавит стекла окон и в уголь обращает опорные балки.
– Что положено Господом от сотворения мира, – сквозь смех проговорил Игнат, – то останется тайной… И для человека… и для черта… а говорите… перехитрить нельзя! А я перехитрил… саму навь! Если силой вас не взять, так хитростью можно…
Его рванули с земли. Встряхнули, как пустую мешковину. Ухо заложило звоном – это черт отвесил ощутимую оплеуху. Но сквозь обложившую голову вату Игнат услышал одно знакомое слово:
– Вода…
Тогда он протянул руку вперед и, указав через плечо черта, сказал спокойно и ясно:
– Там твоя вода. Сказал – не жалеть. И я не пожалел. Своими руками отпер тайну, своими руками похоронил ее.
– Врешь! – выдохнул черт и замер. Стоял в нерешительности, будто обдумывал. Тянул носом воздух. А потом взвыл. Так, должно быть, воет хищник, который слишком долго шел по следу и в последний момент, решив, что уже загнал жертву в угол, вдруг понял, что след потерян и добыча ушла. Игнат почувствовал, как в живот ему впечатался тугой кулак, но боли не было. Вместо нее Игната снова начал разбирать смех.
– Ремень отдал, – сглатывая слезы, заговорил он, – в тайге выжил… Шуранские земли прошел… из огненной ловушки выбрался… вынес, родимую, от чужих глаз укрыл… а теперь ни страха, ни холода, ни боли, ни темных дум… и пустота… и такой покой! Последние вы в нашем уезде остались. Недобитки. Снесут чистильщики ваши гнезда – и вовсе никого не останется… Без воды новых чертей не выведете… И новых оброков не будет, и если не Солонь, так другие деревни вздохнут спокойно. Правильно говоришь, легко мне ста…
Его ударили в лицо. Игнат захлебнулся слюной, закашлялся, отплевываясь кровью.
– Добыл один раз… добудешь и второй! – зашипел черт и, сграбастав Игната за шкирку, поволок к горящей избе. В нос ударило вонью бензина, горелого дерева, паленых тряпок. Знакомый запах – запах приближающейся смерти, что едва не настигла Игната в подземелье, но упустила. А теперь напала на след снова. Пламя распахнуло ему свои объятья. Игната швырнули в дым, как в перину, и он едва успел закрыться рукавом.
– Где? Где-е?.. – ревело пламя. Или черт. Или запертые в сараях коровы.
– Ищи… – выдохнул Игнат.
Хватка ослабла, и он повалился на пол, кашляя, отхаркивая кровь и пепел, но все же стараясь как можно скорей вывернуться из фуфайки и натянуть ее на голову, прежде