— Вы бы, господа, подсчетами этими поменьше занимались. О супостате важно знать, где он, а сколько его — дело десятое, — солидно изрек не одну кампанию с Маньковским проделавший минный офицер.
— Вспоминайте Казарского и бриг «Меркурий». Тоже баланс был не в его пользу, но флага российского не посрамили. Не посрамим, Бог даст, и мы! Наш адмирал, Николай Степанович, тоже моряк отменный, — завершил беседу старший офицер. — А теперь — по своим постам, господа, команды ждут вас, люди решимости полны. «Отважим на страх жизнь свою», как любит говорить наш адмирал.
Прислуга всю ночь дежурила у орудий. Дважды являлся на «Цесаревич» флаг-капитан князя Монтекуккули, уговаривал избежать конфликта, доказывал, что австрийская эскадра должна уйти до рассвета. Русский адмирал твердо стоял на своем.
Перед рассветом, около четырех утра, австрийцы развели пары, из корабельных труб клубами повалил дым. Двинься эскадра, и заговорят русские пушки.
— Гардемаринов Черкашина и князя Мещерского ко мне на мостик, — приказал адмирал.
— Ну, вот, господа гардемарины, рад вас снова видеть.
Побудьте со мной рядом, полюбуйтесь, как мы жизнь свою на страх отважим и австрияка прихватим. Посмотрим, чьи нервы крепче.
Шинель накиньте, ваше превосходительство, — поднялся на мостик адмиральский вестовой с шинелью в руках. — Не ровен час, застудитесь.
Адмирал недовольно засопел, однако шинель на плечи все же накинул. Светало. Легкая рябь побежала по маслянисто-гладкой воде.
Адмирал достал из грудного кармана часы-луковицу — императорский подарок за отличные стрельбы. Время приближалось к восьми. Корабли готовились к подъему флага. Отсалютуют или нет? — не давала покоя тревожная мысль.
— На флаг и гюйс. Смирно! — раздался звонкий голос командира корабля. — Флаг и гюйс — поднять!
Команда замерла на своих местах, радостно и торжественно запели горны, флаг и гюйс пошли вверх.
И в ту же секунду бастионы крепости громыхнули салютом русскому флагу. Салютовали русским и корабли австрийской эскадры. Адмирал Маньковский считал залпы. Все честь по чести — двадцать один! Ну, теперь пусть уходят восвояси.
Австрийцы и впрямь не заставили себя ждать. Сразу вслед за салютом эскадра пошла в море. — Всему отряду! Команды — во фронт. Оркестрам — играть австрийский гимн! — скомандовал адмирал Маньковский.
Оркестр грянул медью. С австрийского флагмана в ответ полились молитвенные звуки Российского гимна. Адмирал Маньковский стоял, приложив руку к фуражке, пока мимо «Цесаревича» не прошел последний австрийский корабль.
— Так-то вот, юноши, — сказал он гардемаринам. — Миссия наша выполнена, и флаг наш не посрамлен, и делать нам здесь больше нечего, и на берег сходить в Фиуме мы не будем. Домой пора, в Россию. У нее же, у нашей матушки, как говаривал блаженной памяти государь-император Александр III, только двое на свете союзников — армия ее да флот. Пусть же стоит неколебимо наша держава. А флагу Андреевскому — реять над морями во веки веков!
На траверзе — на край света
Метеосводки о состоянии погоды в проливе Дрейка начали поступать на борт «Крузенштерна» еще на подходе к Монтевидео. Их по нескольку раз на дню передавала по спутнику чилийская метеостанция. На одной из таких синоптических карт, от 15 декабря, четко вырисовывались очертания южной оконечности латиноамериканского континента и северных берегов Антарктиды, испещренные изогнутыми линиями — изобарами. В четырех местах, близ антарктического побережья, чуть южнее мыса Горн и в юго-восточной части Тихого океана, эти изобары были скручены в плотные кольца неровной, грушевидной формы.
В штурманской рубке мы со вторым помощником капитана Сергеем Тупиковым, склонившись над штурманским столом, внимательно рассматриваем карту.
— В проливе Дрейка сошлись три циклона, — говорит Сергей и указывает пальцем на три «груши», образующие как бы треугольник.