Перед ним открылся берег сказочного озера. Мрак ощутил, как заныла душа, а пальцы задрожали от жадности ко всему прикоснуться, пощупать. Лазурные воды немыслимой чистоты набегают на белый, радостно сверкающий песок. На той стороне высится лес невиданных деревьев. Над водой порхают бабочки размером с голубей, только словно бы сотканные из тончайшей паутины, проносятся, трепеща радужными крыльями, стремительные стрекозы – крупные, полупрозрачные, разбрасывающие солнечные зайчики… Он видел сквозь воду дно, на глубине носились раскрашенные во все цвета рыбки.
Додон возлежал у самой воды. Взор его был рассеян, на мягкой траве перед ним блестело золотое блюдо. Диковинные ягоды, каждая с кулак, лежали на траве в беспорядке. Из воды высовывались потешные морды рыб, шлепали толстыми губами. Додон щелчком отправлял им ягодку, разбрызгивая прозрачный сок, рыбы мощно взметывались в воздух, хватали на лету, сталкивались мокрыми пузами, а когда шлепались в воду, взлетали сверкающие как мелкие алмазы брызги.
Мрак приблизился с опаской. Постоял, зашел сбоку, но тцар заметить не изволил. Мрак зябко повел плечами. Тцар, у горла которого он держал нож совсем недавно, лишь повел по нему мутным взором и снова рассеянно наблюдает за рыбками и стрекозами.
– Желаю здравствовать, – сказал он опасливо. Потоптался на месте, шагнул ближе. Не получив ответа, сел на траву в трех шагах так, чтобы можно было сразу вскочить. – Как рыбка?
Додон досадливо повел бровью. Похоже, даже это движение утомило. Поморщился, на бледном лике отразилось неудовольствие.
– Тебе нравятся? – буркнул он.
– Да, – поспешно согласился Мрак, – я ем все.
Опять тцар почему-то покривил лик, отвернулся к озеру со сказочными рыбками. Мрак придвигаться не стал, только сказал громче:
– Я оттуда… сверху. Ты хоть помнишь меня?
– Нет, – буркнул Додон, – да и зачем? Здесь другой мир. Только как ты сюда попал? Впрочем, все равно… Здесь забываешь ту грязь, ту мерзость, которой живешь всю жизнь. Здесь вечный покой, вечная безмятежность, вечное лето…
– И ни комаров, ни пыли, – согласился Мрак. – Эт не то, когда мы тебя волочили из города.
Додон взглянул на него искоса, в глазах промелькнула слабая искорка узнавания, но на лице ничего не отразилось. Лишь сказал вяло:
– А, ты тот вор, поединщик… Вы двое меня вырвали из города… Нет худа без добра. Так бы я сюда не попал.
Сильно ободренный – тцар не ярится, нечаянно даже в благодетели попал – Мрак заговорил понимающе:
– Самые счастливые, понимаю, не цари… а птахи небесные, что по дорогам ходят и кизяки клюют. А также бродяги, им подобные, юродивые, нищие. У меня не тцарство, всего двое растяп и неумех было, так и то, знаешь, как натрясся? Это перед ними казался дубом несокрушимым, скалой замшелой, всегда уверенным, всегда прущим напролом! А на самом деле душа тряслась, как овечий хвост!.. Ни сна, ни покоя не знал. И только потом, когда вывел их в люди, одного – в маги, другого в… гм… только тогда и смог вздохнуть свободно. Как зайчик скакал!
Тцар смотрел исподлобья, но на лице проступал интерес. Не глядя, ухватил с блюда сочный плод, надкусил, брызнув соком, отбросил, скривив рожу.
– Это ты-то как зайчик?
– Еще веселее, – подтвердил Мрак. – Так я двоих ссадил с плечей, а на твоем горбу вон целое тцарство! И все сидят, ножки свесив. Мол, у нас есть тцар, пущай за все и ответствует. У нас же никто никогда ни в чем не виноват, все друг на друга пальцами тычут. А все вместе – на тцаря. Он виноват, что они на своих же соплях скользаются.
Тцар хмыкнул, взял другую ягоду, начал есть. Тут же на ее месте возникла другая, незримые слуги Хозяйки работали на совесть.
– Даже землепашец, – рассуждал Мрак, – хоть в тыщи раз свободнее и счастливее тцаря, но и он помнит, что надо кормить семью, одеть и обуть детей, помочь престарелым родителям, вовремя вспахать, засеять и собрать, а потом еще и распределить зерно на всю зиму, чтоб до нового урожая хватило… А ежели бросить все к такой матери да уйти куда глаза глядят, без забот и тревог! Навстречу утренней заре… Еще и хвастать можно свободолюбием. Мол, не терплю житейских пут, не хочу обыденности, хочу каждое утро встречать в другом месте, жажду повидать мир… И, побираясь, кормясь милостыней, можно в самом деле без забот и тревог обойти весь мир, людей и страны посмотреть и втихую презирать тех, кто идет за плугом, не отрывая глаз от земли, кто подает ему кусок хлеба, дает кров на ночь. Да, можно ходить в лохмотьях, питаться коркой черствого хлеба, но быть счастливее тех, кого носят рабы на носилках. И потихоньку смеяться над ними…
Додон перестал есть, слушал.
– Так что, – закончил Мрак неожиданно, – ты меня убедил. Я пришел уговаривать вернуться, но сейчас вижу, что это я дурак. И не прав. Я только буду просить Хозяйку, чтобы отпустила меня…
Тцар повел дланью:
– Тебе здесь плохо? Оставайся. И ты тоже будешь иметь все это.
Мрак вздохнул, глаза с жадностью обшаривали красоту:
– Не ятри душу. Сам знаешь, хочется остаться. До свинячьего визга хочется.
– Так что же?
– Да надо сказать твоим, чтобы не тревожились. Думают, что тебя то ли разбойники укокошили, то ли дикие звери сожрали и не удавились. Плачут, дурни! Нашли из-за чего слезы лить.
Додон сказал невесело: