Горный король, Снежный король и Лесной король. Иди лучше по дороге вдоль берега; там надежнее, только берегись русалки!
— Берегом идти больно далеко, бабушка, а я со вчерашнего обеда ничего не ел!
— Ну ступай тогда, как хочешь, да только не думай об еде, не вводи себя в искушение.
— Не буду, бабушка, я стану думать о следующем домашнем экзамене[3] .
Кнут шел, думая о домашнем экзамене, но, когда поравнялся с окольной дорогой, решил: «Ясное дело, я же не дурак, чтобы на пустой желудок вместо одной мили — две топать». И вот свернул он с прибрежной тропы на лесную и надумал, идя через лес, себе самому мысленно вопросы по Катехизису задавать. Но не прошел он и нескольких шагов, как увидел маленького тощего старичка, что тянул за собой тележку, груженную двенадцатью железными брусьями.
— Добрый день, Кнут-Дударь, — молвил старичок. — Отчего ты нынче так с лица спал?
— А как мне с лица не спасть, коли я со вчерашнего обеда ничего, кроме Катехизиса, не ел? А откуда ты мое прозвище узнал?
— Я все прозвища знаю, — ответил старичок.
— Помочь вам? — спросил Кнут. — Вы задыхаетесь, груз-то больно тяжел!
— Помоги, коли хочешь, Кнут-Дударь!
Кнут помог тащить тележку, и вскоре подошли они к высокой горе в лесу.
— Здесь я и живу, — сказал старичок. — Входи, и я угощу тебя чем-то вкусным за то, что ты помог мне груз дотащить.
Старик вошел в гору, а пустой желудок Кнута подсказал ему:
— Следуй за ним!
Кнут последовал за старичком, и вскоре оказались они в подземном дворце большущем- пребольшущем. Все там сверкало золотом, серебром и благородными драгоценными камнями.
— Вы здесь живете? — удивился Кнут.
— Мне ли не жить здесь, это — мой дворец, — молвил старичок. — Я ведь Горный король, а завтра справляю свадьбу дочери. Весь мой народец так занят, так торопится, что мне самому пришлось тащить себе съестное с Утеса Железных Брусьев.
— Но вы же на тележке тащили железо, а не съестное!
— Железные брусья, мой мальчик, железные брусья, да еще самые что ни на есть лучшие. Они повкуснее, чем простая железная руда. Железные брусья — самое любимое мое блюдо, особливо раскаленные добела. А ты ел их когда-нибудь?
— Нет, — ответил Кнут, — не припомню, чтоб я их ел.
— Тогда попробуешь нечто несказанно вкусное. Гляди, сейчас я кладу два бруса в пылающую печь, через три минуты они поджарятся и раскалятся добела; полезай тогда в печь и съешь кусочек, пока брусья не остыли.
— Большое спасибо: угостите меня лучше караваем ржаного хлеба с маслом и свежей простоквашей.
— Смотри-ка, не понимает он, что это вкусно! Давай-ка быстренько в печь, железо раскалилось!
— Разве? Да, твоя правда, уж больно оно горячее. Нет уж, никуда я не полезу!
— Что еще за болтовня! В печи как раз температура, будто в горнице, — пробормотал старик и хотел силой запихнуть Кнута в горящую печь.
Но не тут то было. Тем, кто не заставил себя ждать, и был как раз Кнут. Он помчался со всех ног, и ему посчастливилось найти выход из дворца.
Вскоре он вновь очутился на лесной дороге.
«Бабушка правду говорила, — подумал Кнут. — Лучше буду задавать себе вопросы по Катехизису».
Пока Кнут раздумывал над трудными вопросами: «Что это значит?», он начал замерзать. А вскоре стало ясно, почему ему так холодно. Перед ним в самый разгар лета возвышалась снежная гора.
«Ну и чудо! — подумал Кнут. — Где бы раздобыть хоть немного горячей еды?»
С этими мыслями об еде ступил он в снег и вдруг — плюх — провалившись в глубокую яму, оказался в чудеснейшем дворце из сверкающего льда. Там сияли звезды и светил месяц, все залы были разукрашены зеркалами изо льда, а все полы усеяны бриллиантами из инея. Неуклюжие снежные старикашки-снеговики катались, лежа на животе, по полу. И только один стоял прямой, как статуя, на ногах. То был высоченный застывший великан с ледяными сосульками в бороде, в ночной рубахе из обледенелой бумаги и в башмаках из замерзшего ягодного сока.
— Гляньте-ка, Кнут-Дударь, — молвил великан. — Ну, здравствуй, а отчего ты нынче так с лица спал?
— А как мне с лица не спасть, коли я со вчерашнего обеда, кроме раскаленных добела железных брусьев, ничего не ел, — ответил, стуча зубами от холода, Кнут-Дударь.
— Больно ты горяч, отрок, больно горяч! — воскликнул великан. — Я — Снежный король и учу уму- разуму всех своих подданных, превращаю их в глыбы льда; хочу и тебя превратить в ледяную глыбу. Эй, Оберснег-гофмейстер, окуни мальчонку семь раз в ледяную воду, подвесь его на сучок, пусть замерзает!
— Нет, погоди немного! — попросил Кнут. — Угости меня лучше кружкой подогретого пива с молоком, ведь я уж и так сплошная ледяная глыба!
— Оберснег-гофмейстер, угости его куском замерзшего ртутного серебра да кружкой лихорадки с ознобом, прежде чем окунуть его в ледяную воду! — приказал великан.
Кнут хотел было снова со всех ног броситься прочь, но было уже слишком поздно. Оберснег- гофмейстер схватил его за шиворот, и тут Кнуту настал бы конец, не ухитрись он вытащить камышовую дудочку. Другого средства спастись, кроме как подудеть в дудочку, Кнут не знал. И на этот раз она весело заиграла: «Пю-ю, пю-ю! Ха-ха-ха-ха-а!» И тут же физиономию высоченного великана исказила гримаса, долженствующая изображать бодрость и веселье. Но на самом деле то была гримаса ярости из-за нежданно овладевшего им приступа смеха. Снежный король начал хохотать; да, он хохотал так, что ледяные сосульки посыпались с его волос и бороды, колени подкосились и, в конце концов, голова упала с его плеч и разбилась на куски. Все старикашки-снеговики упали и тоже разбились, Оберснег-гофмейстер рухнул, осел и превратился в слякоть, зеркала треснули и, превратившись в мелкие крошки льда, рассыпались вдребезги, а вся снежная гора — обернулась ненастной погодой. Сам Кнут дико хохотал, да так, что с трудом сжимал губы, чтобы дудочка не выпала изо рта, и дудел. В разгар ненастья и разыгравшейся вьюги он вдруг заметил, что снова идет по лесной дороге, а снег, превратившись в бурные ручьи, утекал, и снова настало жаркое лето.
«Буду-ка я теперь поосторожней», — подумал Кнут.
Он шел неустанно все вперед да вперед и вспоминал ответы из Катехизиса на вопрос: «Что это значит?»
Но не прошел он и нескольких шагов, как очутился среди гор рядом с чудеснейшим холмом, поросшим зеленой травой, где пестрела красная земляника.
«Какая же опасность мне грозит, коли я сорву несколько ягодок, раз меня раньше четырех часов пополудни не накормят», — подумал Кнут, взбираясь на Лесной холм. Только он поднялся наверх, как заметил, что красные ягоды земляники были не чем иным, как многими тысячами крохотных прелестных эльфов в красных платьицах. Они были ничуть не выше стебельков земляники и весело танцевали вокруг зеленой кочки, на которой сидела их Королева ростом в три дюйма.
— Гляньте-ка, Кнут-Дударь! Ну, здравствуй! — молвила Королева эльфов. — А отчего ты нынче так с лица спал?
— А как мне с лица не спасть, коли со вчерашнего обеда у меня росинки маковой во рту не было, кроме раскаленных железных брусьев да замерзшего ртутного серебра? Я-то думал, что вы все — ягодки земляники.
— Бедный мальчик, он голоден! — сказала Королева эльфов своей камеристке. — Дай ему ножку