бухгалтером, сжигают. Кто его знает, как это бывает в прокуратуре, а в больницах подобные костры не редкость. За время ремонта Петр Ильич видел их дважды.
Ждал он недолго. Прокурор его принял быстро:
— Слушаю вас.
— У меня жалоба на ваши органы.
— Слушаю вас внимательно. Вы принесли заявление?
— Нет. Сначала хотел поговорить.
— И зря. Написанное — значит продуманное. На кого жалоба? На какие органы?
— На ваш суд.
— Ну, это не совсем наши органы, хотя, безусловно, к нам имеют ближайшее отношение. В чем же дело?
— Суд не принимает дело.
— А в чем суть? Изложите.
— Мне дали по лицу на работе. Есть свидетели.
— Начальник, что ли? Справка, удостоверяющая побои, есть?
— Никакой он не начальник. И никаких побоев. Дал по морде и пошел.
— А вы?
— А я остался.
— То есть?
— В комнате остался.
— Не понимаю. Вы где работаете? Видите, насколько было бы проще, будь заявление написано. Так где?
— В ремтресте нашего района. Прораб я. Вот.
— Мы вас давно ждем.
— Пока больницу не кончим, новые точки нам не дадут открыть. Ну, если не велят сверху. У нас еще полно точек незакрытых.
— Не надо было открывать много.
— А то вы не знаете. Если их много не откроешь, не откроют счета. Не будет денег. А откроешь много — не хватает рабочих. Вот и пооткрывали, а закончить ничего не можем. Дождетесь.
— И я думаю. Вы-то уже дождались. Извините. Шучу. Так где вас ударили: в больнице или в своей конторе?
— В больнице. Заведующий хирургическим отделением. Мы там делаем ремонт.
— Так вы — что? Судиться хотите?
— Ну.
— Увечья-то не было. Надо административно решать такие пустяки.
— Какие ж пустяки? Если каждый по роже…
— Успокойтесь. Успокойтесь. Как вас зовут?
— Петр Ильич.
— Для таких дел, Петр Ильич, у нас существуют общественные организации, профсоюзы, товарищеские суды, газеты, наконец.
— Был товарищеский суд. Смех один.
— Мы можем поговорить с товарищами из товарищеского суда.
— Нечего с ними разговаривать…
— А что же обидчик, продолжает угрожать вам? Надо через общественные организации потребовать извинения.
— Да он каждый день извиняется, и на товарищеском суде тоже. Да что мне его извинения! Надо мной смеются. Вот. Как я могу работать?! Я ж не тряпка на полу. Вот. Как я могу указания своим давать?! Да кто я теперь?!
— Ну, перестаньте, Петр Ильич. Нервы свои в узде надо держать. Обидчик публично принес извинения. Инцидент исчерпан. Не срок же ему за это полагается. Публичное извинение. Работайте спокойно, Петр Ильич.
— Как это? Работайте спокойно, а живите — как получится! Так всякий будет сначала по морде, а потом словами извиняться. Так, знаете, морд не напасешься.
— Успокойтесь, успокойтесь, Петр Ильич. Ну дайте ему тоже, в конце концов, по морде… Это я шучу, конечно…
— Все шутят. Что я, чучело для шуток? Все шутят. И он бы рад, если я по морде. И он хочет… Значит… А я вот суда требую. И пожалуйста!.. Я вам не тряпка на полу.
— Ну хорошо, Петр Ильич. Не волнуйтесь.
— Что вы меня успокаиваете! Я не…
— Я вам говорю, а вы перебиваете. Мы обсудим ваше дело. Но чтоб все было как надо. Пойдите в консультацию, посоветуйтесь с адвокатом, пусть он поможет вам все правильно изложить на бумаге. И это заявление принесите к нам. Мы обсудим. Мы что-нибудь придумаем.
— А что придумывать?! Вы должны стоять на страже интересов рабочего человека…
— Мы, Петр Ильич, стоим на страже законности и общества… Учтите. Мы всесторонне обсудим все. Я же сказал. Мы никого не обидим. Работайте спокойно, Петр Ильич. Мы ждем от вас обстоятельного заявления.
Вот и еще один этап в этой странной истории остался позади. Что же дальше? Как развернутся события? Вроде бы тупик, а жизнь продолжается.
Евгений Максимович поехал на экскурсию всей семьей. Автобус подошел, раскрылась передняя дверь, и Виктор, наверное как любой мальчишка, ринулся внутрь, по-видимому желая занять лучшие места. Евгений Максимович, возможно и не как любой из отцов, ухватил его за ворот, удержал от борьбы за место и зашептал ему в затылок:
— Во-первых, сначала надо пропустить женщин. Вовторых, ты должен помнить, что я здесь начальник, мне и без тебя будут предлагать место. Мы должны зайти последними и занять оставшиеся. Понял? А ты локтями… Локти побереги для работы за столом…
— Это как?
— По дороге подумаешь.
— А если все хорошие места займут?
— Значит, займут. Я тебе дал пищу для ума на всю дорогу. Думай. Локтями лучших мест не добиваются. Это не интеллигентно.
— Я хочу у окна.
— Видно будет. Надо быть мужчиной.
Вика покорно и молча стояла рядом. Либо она думала, как и отец, либо считала подобные наставления необходимыми. Так или иначе, они пропустили вперед всех. Когда толкучка рассосалась, у дверей остались лишь они втроем да замешкавшаяся или тоже нарочно пережидавшая Тоня. Евгений Максимович вошел после всех, как бы подавая сигнал, что можно отправляться.
Свободным оказался лишь последний сплошной задний ряд на пятерых. Виктор сел у вожделенного окна, Вика опустилась по соседству. Сам занял место прямо перед проходом, в другое окно стала смотреть Тоня. Автобус укомплектовался, утрамбовался, угомонился — приготовились к поездке.
Олег Миронович сидел на один ряд впереди.
— Напрасно вы сели перед проходом. Лучше сдвинуться. Еще дернет, и вас вынесет вперед. Описаны случаи в хирургической печати.
— Ну и что? Пора и полетать. Зато ходить по автобусу могу. Хочу — пошел к кому-нибудь. Захотел — вернулся назад. Никого не задеваю. Здесь у меня больше степеней свободы.
Включился в дискуссию и сидевший неподалеку Всеволод Маркович:
— Здесь все ваши свободы ограничены узким проходом длиною в четыре-пять метров.
— А вам, чтобы выйти даже в это ограниченное пространство свободы, оторвавшись от окна, надо, во- первых, каждый раз просить выпустить вас. Во-вторых, будете бояться, что столь прекрасное место у окна тотчас займут, пока вы гуляете по этой свободе, а просить соседа сдвинуться обратно будет неудобно. В