Начальник кричал хорошим командным голосом:
– Васильчиков, по краю, по краю!.. Сигизмунд, душа моя, пыром бей! … Корнет, я вас в запасной состав отправлю! Право, нельзя так манкировать дриблингом!
Козловский покосился на студента.
– Послушайте, что вы за мной таскаетесь, как побитая собачонка? – рявкнул князь, и самому стало совестно. Грех срывать досаду на мальчишке, который, в сущности, прав: папка спрятана где-то здесь, близко.
– Ладно, простите. Вы не при чем. Я вам говорил, трое наших погибли…
Ободренный Романов подошел, встал рядом.
– Я ничего, я понимаю.
Помолчали.
– Что это он? – удивился штабс-ротмистр странному поведению одного из игроков. – Разве головой по мячу можно?
– Можно. Руками нельзя.
– А почему вон те господа никогда не участвуют в нападении? Всё в тылу отсиживаются.
Козловский неодобрительно показал на трех лентяев, жавшихся к воротам.
– Это бэки, им не положено… Послушайте, Лавр Константинович, зря вы отмахиваетесь. – Алеша, волнуясь, заговорил о главном. – Включите меня в футбольную команду. Я на воротах стою уж во всяком случае не хуже, чем тот господин. Свой человек в клубе вам не помешает. Буду ходить сюда каждый день. Может, озарение снизойдет…
– Озарение! – фыркнул князь. – Да кто вас возьмет? Вы не гвардеец.
На это Романову возразить было нечего. Он уныло ссутулился.
Кто-то сзади хлопнул Козловского по плечу.
– Лавруша! Ты как здесь?
Стасик Ржевусский, сослуживец по лейб-кирасирскому. Он был в костюме для джигитовки, с желтым английским седлом через плечо.
– Вот, зашел посмотреть…
Опустив взгляд, штабс-ротмистр с тоской смотрел на белые рейтузы старого товарища.
Ржевусский отлично всё понял. Он был настоящий, коренной кавалерист.
– Наши тебя вспоминают. Как нога? В полк вернешься?
Ответом был безнадежный вздох.
– А где ты сейчас?
Несмотря на свою хитроумную службу, врать Козловский умел плохо и почувствовал, что мучительно краснеет.
– Так, в штабе. Куда меня еще возьмут?
– Беда… Ну, мне в манеж.
Пожали друг другу руки, попрощались, и Стасик пошел заниматься настоящим делом – легкий, стройный, счастливый.
– Вы ему не сказали про контрразведку, потому что это тайна, да? – шепотом спросил студент.

– Нет. Потому что стыдно. – Князь пнул ногой деревянную скамейку и взвыл от боли – надо было левой, не правой! – Чтоб оно всё провалилось! Грязь, мерзость! Отравленные перстни, наклеенные бороды! Эх, Романов, если б не переломы, я бы сейчас…
Хотел сказать, что этим летом в эскадроне освобождалась вакансия старшего офицера, но оборвал себя, выругался.
Мальчишка понял по-своему:
– Да, жалко, что у вас нога. А то можно было бы вас в команду записать. Вы-то по гвардии числитесь. Но не получится. В футболе бегать надо.
И здесь впервые за этот тягостный день Козловский ощутил нечто наподобие душевного подъема или, по терминологии студента,
– Позвольте, – показал князь на томившегося в воротах игрока, одетого иначе, чем остальные. – А вон тот господин в кепи совсем не бегает. Он и есть голкипер, верно? Я давно на него смотрю. Он вообще ничего не делает. Просто стоит и всё. Только иногда, когда залетает мяч, достает его из сетки. Этак я тоже могу.
В это самое мгновение гурьба сопящих футболистов набежала на ворота, один ударил по мячу – тот полетел в угол. Голкипер отчаянно прыгнул. С мячом не встретился, но смачно приложился головой о деревянный столб.
Под оглушительный хохот бессердечных товарищей вскочил, в сердцах швырнул о землю кожаные перчатки и с воплем: «Всё, с меня довольно!» пошел с поля прочь. Сколько ему ни кричали, как ни звали, не обернулся.
Штабс-ротмистр с Алешей переглянулись и поняли друг друга без слов.
Миновало шесть дней
Алеша вытер пот, встал на одиннадцатиметровой отметке. Разбежался, ударил под верхнюю перекладину. Мяч чиркнул Козловского по пальцам и влетел в сетку.
– Еще, – хмуро велел Лавр Константинович.
Снова разбег, удар – гол.
– Еще.
Практиковались каждый день часа по два, по три. Не считая тренировок с командой в клубе.
На принадлежавшем контрразведке стрельбище были воздвигнуты футбольные ворота, на траве сделана разметка.
Учение давалось князю трудно, но он не сдавался. На мяч прыгал, как на лютого врага, стиснув зубы и чуть не рыча от ярости. Сколько раз Алеша говорил ему:
– Мяч надо любить! Представьте, что это прекрасная женщина. Она жаждет оказаться в ваших объятьях, но изображает неприступность, как и положено приличной даме! Не со злобой кидайтесь на мяч, со страстью!
На поучения штабс-ротмистр обычно отвечал невежливо. Мол, мяч – не женщина, а женщина – не мяч, и вообще не сосунку учить лейб-кирасира технике объятий.
К футболу Козловский теперь относился, как к тактике, топографии и прочим военным наукам. Нужно постичь сию премудрость – постигнем. Трудно в учении, легко в бою.
От былого пренебрежения к «дурацкой забаве» не осталось и следа. Штабс-ротмистр уже знал, что в Англии мэтчи посещает сам король. Что у нас августейшим покровителем Российского футбольного союза состоит его императорское высочество великий князь Борис Владимирович. Наконец, что 11 июля на русско-германском ристалище будет присутствовать сам Никник, обожаемый шеф гвардейцев. Операция операцией, но разве можно ударить лицом в грязь перед таким зрителем?
Удар – гол.
Удар – гол.

Светлый костюм штабс-ротмистра стал черно-зеленым от валяния по траве и земле. На коленях, не взирая на щитки, багровели ссадины. Труднее всего Лавру Константиновичу давались прямые кики по углам – больная нога мешала быстроте прыжка.
Сжалившись, Алеша послал очередной мяч поближе к голкиперу. С звериным рыком штабс-ротмистр подпрыгнул и крепко схватил кожаный шар обеими руками.
– Уф, перекур.
Скромный успех не сильно улучшил его расположение духа. Затягиваясь папиросой, офицер угрюмо констатировал:
– Завтра мэтч, а я ни на что не годен!
Романов тоже закурил.
– Чего ж вы хотите? Меньше недели тренируетесь. По-моему, начинает получаться.
– Продуем мы, чувствует мое сердце, – с тоской произнес Козловский
– Наверняка. Лучше немцев только англичане играют. В германских футбольных клубах чуть не сто тысяч игроков, а у нас на всю Россию, может, человек пятьсот. На Олимпиаде в Стокгольме немцы нашу